— Моя последняя воля, — сказала она мужу, — чтобы меня похоронили живой.

Она сказала это, будто лежала на на смертном одре, хотя сидела за столом в комнате с большими окнами, сквозь которые струился и разливался по всему дому свет мартовского дня, Напротив нее, терпеливо снося обычный голод, сидел старый Хакоб, человек, любивший ее так сильно и так давно, что не понимал ничьих страданий, если только речь шла не о его жене.

— Я хочу умереть, зная, что меня похоронят в земле, как всех порядочных людей, — продолжала она, — Единственный способ быть в этом уверенной — уйти отсюда и умолять похоронить меня заживо.

— Не нужно тебе никого умолять, — сказал старый Хакоб как можно более спокойно. — Я сам с тобой пойду.

— Тогда идем, — сказала она, — потому что я умру очень скоро.

Старый Хакоб внимательно вгляделся в нее. Только глаза у нее оставались молодыми. Кости обтянуты кожей, и вся она подобна этой бесплодной земле, которая была такой с незапамятных времен.

— Сегодня ты выглядишь как никогда, — сказал он ей.

— Ночью, — вздохнула она, — я слышала запах роз.

— Пусть это тебя не беспокоит, — утешил ее старый Хакоб. — С нами, бедняками, это случается.

— Не в этом дело, — сказала она. — Я всегда молилась, чтобы меня заранее оповестили о смерти — хотела умереть подальше от этого моря. Запах роз в поселке — не иначе как знамение божие.

Старому Хакобу не оставалось ничего другого, как попросить ее подождать, чтобы уладить кое-какие дела. Когда-то он слышал, говорили, помрешь не когда припрет, а когда взбредет, и его всерьез обеспокоили предчувствия жены. Он даже задумался — если ее час настал, может, правда, стоит похоронить ее живой? В девять он открыл комнату, где прежде была лавка. Поставил у дверей два стула и столик с доской для шашек и все утро играл со случайными партнерами.