С этого места ему видны были развалившийся поселок, облупившиеся стены домов со следами старой, изъеденной солнцем краски и полоска моря там, где кончалась улица. Перед обедом он, как всегда, играл с доном Максимо Гомесом. Старый Хакоб не мог представать себе лучшего противника, чем этот человек, прошедший целым и невредимым две гражданские войны и только в третьей потерявший один глаз. Он нарочно проиграл ему одну партию, чтобы тот остался сыграть вторую.

— Вот скажите мне, дон Максиме, — спросил он, — Вы бы смогли похоронить свою жену заживо?

— Без сомнения, — сказал дон Максимо Гомес. — Поверьте — и рука бы не дрогнула.

Старый Хакоб озадаченно умолк. Потом, нарочно отдав противнику свои важнейшие шашки, вздохнул:

— Это я к тому, что Петра вроде собралась умирать.

Дон Максиме не выразил ни малейшего удивления.

— В таком случае, — сказал он, — вам не придется хоронить ее заживо.

Он «съел» две шашки и вывел одну в дамки. После этого устремил на партнера единственный глаз, увлажненный слезой грусти.

— А что с ней такое?

— Ночью, — объяснил старый Хакоб, — она слышала запах роз.

— Тогда должно умереть пол поселка, — сказал дон Максиме Гомес. — Целое утро все только об этом и говорят.

Старый Хакоб должен был приложить немало усилий, чтобы снова проиграть, не обидев его. Он убрал стол и стулья, запер лавку и отправился искать кого-нибудь, кто слышал запах роз. Но только Тобиас мог подтвердить это с уверенностью. Так что старый Хакоб попросил его зайти к ним, как бы случайно, и все рассказать его жене. Тобиас согласился, В четыре часа, принарядившись по случаю визита, он появился на внутренней галерее, где жена старого Хакоба целый день трудилась, готовя мужу одежду для траура. Он вошел так тихо, что женщина вздрогнула.

— Боже милостивый, — вскрикнула она, — я уж думала — это архангел Гавриил.