Они играли в шашки в пустой лавке, не обращая внимания на музыку. Их воспоминания были такими древними, что не было пластинок достаточно старых, чтобы пробудить их.

— Я-то сам не очень верю во все это, — сказал дон Максимо Гомес.

— Если столько лет жить, питаясь голой землей, с женщинами, мечтающими о маленьком садике с цветами, ничего странного, если в конце концов начнешь и не такое чувствовать, и поверишь что все это на самом деле.

— Да, но мы чувствуем это собственным носом, — сказал старый Хакоб.

— Это ничего не значит, — заметил дон Максиме Гомес. — Во время войны, когда с революцией уже было покончено, мы так мечтали о настоящем командире, что нам стал являться герцог Мальборо, во плоти и крови. Я видел его собственными глазами, Хакоб.

Было уже за полночь, Оставшись один, старый Хакоб запер лавку и перенес лампу в спальню. За окном, квадрат которого очерчивал светящееся море, он видел скалу, откуда бросали в воду умерших.

— Петра, — тихо позвал он. Она не слышала его, В эту минуту она плыла, будто водяной цветок, в сверкающем полдне Бенгальского залива. Она подняла голову чтобы видеть сквозь воду, как через освещенный витраж, огромную Атлантику. Но она не видела своего мужа, который в этот момент, на другом конце света, снова услышал радиолу Катарино.

— Вот видишь, — сказал старый Хакоб. — Меньше чем полгода назад все считали тебя сумасшедшей, а теперь сами устроили праздник в честь этого запаха, из-за которого ты умерла.

Он погасил лампу и лег в постель. Он плакал тихо, безутешно, по-стариковски всхлипывая, но скоро заснул.

— Ушел бы я из этого поселка, если б мог, — плакал он во сне, — уехал бы к чертям отсюда, будь у меня хоть двадцать песо.

С этой ночи, в течение нескольких недель, над морем стоял аромат роз. Им пропитались деревянные дома, еда и вода для питья, и не было места, где бы он не был слышен. Многие боялись, что этот запах идет даже от их собственных испражнений.